Горячая линия: 8 (495) 539-59-58

Биография

Блокадник Ленинграда.

Ветеран участвовал в следующих сражениях:

  • Николай Тихонов
  • «Савичевы умерли»
  • «осталась одна Таня»
  • «умерли все»
  • А не найдется ли что-нибудь в ящиках стола? Да вот они, сладкие крупинки гомеопатического лекарства!
  • А я бредово мечтал пойти работать на хлебозавод или рыть рвы на кладбище, куда свозили мертвецов. Слышал, что рабочим, копавшим траншеи, давали больше хлеба! Ну что сказать: больная фантазия голодного подростка.
  • В КОЛЬЦЕ БЛОКАДЫ
  • В нашем дворе сарай забили трупами. Покойники окаменели на морозе. Высохшие, как мумии, либо раздутые.
  • В полон лениградцев забрать.
  • В январе 1944 года была закрыта одна из самых страшных страниц истории Великой Отечественной войны – была снята блокада с героического города Ленинграда. Об этом мы много читали и слышали, но каждый раз, представив себе, что чувствовали жители этого города, окруженного кольцом врага, сердце замирает от боли и сострадания. Всему миру известны листочки с косыми, крупными буквами. Их написала маленькая девочка Таня Савичева в блокадном Ленинграде. Немного слов. Но в них сгусток детской душевной боли и страдания ребенка, обреченного на голод, холод, смерть, на глазах которого гибнут родные. Чтобы ощутить глубину трагизма, надо видеть эти девять листочков. Вот что написано в последних трех:
  • Враг силой не мог нас осилить,
  • Вспомнилось, что когда-то, кусал яблоко и огрызок забросил на верх печи. Полез я туда и - о, радость! – их там, огрызков, пять штук! Темные, высохшие. Мама размочила их, вскипятила, хоть и без сахара, но «компот». Все лучше, чем пустая вода.
  • Домой я шел сам, чувствуя себя значительно лучше. Воздух чист, дышать легко. После долгих и крепких морозов потеплело, и промерзшие насквозь дома стали белыми: на стенах толстым слоем выступил искристый иней. Балконы, лепнина, фризы, колонны, украшавшие архитектуру под белой шубой, превратили целые кварталы домов в сказочное царство. Повеяло скорой весной, и вот мы снова вместе, и кажется, самое страшное позади. Кажется. Через несколько дней эйфория исчезла... И снова мизерный голодный паек…"
  • Замерзла и канализация. Лестница в доме – и не только у нас – стала скользкой от нечистот. Пожары не тушили: некому да и нечем, и, загоревшись, дома выгорали постепенно до фундамента. Оставались лишь каменный стены с провалами окон. Внутри грудой тлел, дымился скарб из обрушившихся квартир.
  • Из Колпино, почти от линии фронта, к нам перебрались мамины давнишние знакомые, две сестры с матерью. Все порывались обратно, все вспоминали, что на огороде осталась в земле картошка. Обычный бред голодных. Мать их выменяла на что-то кусок ремня, видимо работавший приводом к станку, и сварила из него суп. Наелась, намучилась болями и умерла. Ее положили на кухне, где холодно. Через несколько дней, собравшись силами, дочери вынесли покойницу – жуть какую страшную! – во двор и ушли. Сказали, в Колпино. Что стало с ними – Бог весть, – они не вернулись...
  • Мы будем стоять, как стальные,
  • На невском святом берегу.
  • Нас голодом хочет он взять,
  • Наши запасы еды быстро таяли, и по карточкам выдавали все меньше. Чтобы отвлечься от голодных мыслей, пошел в кино: некоторые еще работали. А в картине – кадры застолья и полно еды. И так тошно стало – хоть плачь, Не досмотрел фильм. Взял Марка Твена «Рассказы», опять какие-то строки, едят, пьют: закрыл книгу...
  • Не согревшись за ночь, просыпались рано. Уже в шесть утра можно получить по карточкам в бывшем магазине три порции хлеба по 125 граммов.
  • Немцы ежедневно обстреливают Ленинград из тяжелых орудий. Самолеты хоть видно. А тут – нарастающий свист и... разрыв! Где упадет следующий?.. Я попал под шквал: снаряды ложились кучно на другой стороне улицы. Несколько прохожие жались поближе к стенам, но никто не пережидал обстрел. Прошел и я. А в госпитале Петрович дает мне супчику, кусочек сахару, уложит, чтобы я отогрелся. В баночку с собой – «немного съестного для мамы и Марины». Видели бы вы их лица, когда я отдавал им эту еду!
  • Нет, не осталась. Тоже умерла. Как и полтора миллиона женщин, стариков, детей в окруженном фашистами Ленинграде. А листики Таниного «дневника» были оглашены, когда судили главных военных преступников гитлеровской Германии.
  • Отнять Ленинград у России,
  • Повсюду намело сугробы. Посредине проспекта висят, оборванные взрывами провода, к реке тянется протоптанная в снегах тропа. Кто воду везет, кто покойника в простыне, на санках, медленно, еле-еле, у проруби на Неве толкаются не люди - тени: грязные, закутанные кто во что, изможденные. Мужчин нет, - одни женщины, похожие все на старух. Трудно вытаскивать из обледенелой дыры воду и тянуть санки, чтобы не расплескать, поднимать на наш высокий этаж. Воду берегли, умывались снегом. О стирке пришлось забыть. Завелись вши.
  • После войны советские писатели Алесь Адамович и Даниил Гранин собрали рассказы ленинградцев и вышла «Блокадная книга». Она на полке, дома. Найдите в себе мужество, пожалуйста, прочитайте. Это не любовный роман и не увлекательный детектив, – тяжко и страшно читать книгу. Но вы поймете, оставшееся на десятилетия, странное отношение к еде бывших блокадников – съесть побыстрее! к куску хлеба недоеденного – нельзя бросать! и другие позывы. Вы только читаете, и жуткие картины встают перед вами. А кто-то пережил это...
  • Потом мы успеем устать.
  • Променял один на триста граммов хлеба. В другой раз выменял двести и пару котлет. Они оказались сладковатые, вероятно, из человечины Нас всех рвало потом, и мама выбросила остатки. Мы не ели ни собак, ни кошек, как другие, да их уже давно переловили, а крысы сами перевелись.
  • Пусть наши супы водяные,
  • Пусть хлеб на вес золота стал,
  • Рабочие русские люди
  • Распределили «лакомство» поровну, угостились с кипятком. Чая, кофе, какао давно нет и в помине.
  • С санками, ведром и кастрюлей ходили с мамой за водой, далеко на Неву, к Тучкову мосту, по шикарному когда-то проспекту.
  • Сидим с мамой и сестренкой у остывшей буржуйки. Холодно. Темно, лишь теплится слабенький огонек «коптилки». Это блокадное изобретение. Фитиль горит в отрезанном куске пробирки, за стеклом. Он утоплен в баночку с несъедобным машинным маслом. Читать и у «коптилки» мудрено. И двигаться не хочется.
  • Снес я из дома на рынок два старинных самовара.
  • Стал я плох, мама отвезла меня на санках в так называемый «лечебно-питательный пункт». Обычная квартира. В двух комнатах кровати на восемнадцать человек. Стационар мужской. Здесь тепло, три раза кормят понемногу, и хлеб дают по рабочей норме, уже 300 граммов! Можно лежать и не выходить на улицу две недели! Лекарств нет. Главное еда. Я умер бы, если бы не стационар. Из парнишек я был один. Остальные мужчины, возраст которых угадать трудно, спали, ели как-то боязно и почти не разговаривали друг с другом. Ночью пометался, постонал сосед справа, крикнул и затих. Утром его вынесли мертвого. А другой сосед к концу срока проникся ко мне и поделился пережитым. Служил директором звукового цеха фабрики «Ленфильм». Все его близкие умерли. Он достал на работе паяльную лампу, ловил собак, смолил огнем мясо и ел. Потому и живет пока. Говорил он об этом, как о совершенно естественном деле. Кто другие обитатели стационара, я не узнал, да меня это и не интересовало. Еду привозили туда на саночках под охраной красноармейца и раздавали в руки каждому из нас.
  • Такого вовеки не будет
  • Темнота. Холод. Очередь. У продавца близ весов колеблется фитилек. Просишь одним куском, принесешь домой. Хлеб разрезает мама, чтобы все поровну. И каждый, как ненормальный, следит, чтобы воем одинаково досталось.
  • Умрут, не сдадутся врагу.
  • Фактически отец спас нас от голодной смерти. Достал где-то литра два касторки. Мы ее перекипятили с лавровым листом и подсушивали на масле крохотные водянистые кусочки пайкового хлеба. Отец добыл и железную печурку «буржуйку». Из разобранной где-то мостовой привез немного просмоленных деревянных шашек, - ни дров, ни керосина уж давно не было. Шашки раскололи и протапливали «железку». И это тоже спасало нас – не замерзли, как многие. Забросил килограмма два костей конины и комок промерзлых зеленых листьев капусты. Мама переваривала кости еще и еще. Прислал несколько плиток столярного клея. Из них мама делала студень. Темную, вонючую бурду эту ставили на мороз. Она застывала. Но резкий, неприятней привкус жженой кости сохранялся. Зажав, нос, проглатывали «студень». Попробовал я жевать опилки. Оказались горькими, с запахом дегтя. Постоянно хотелось есть, и навязчивые мысли о хлебе, все о хлебе, и изнурительные сны: одно и тоже – еда! Ее то отнимали, то не мог к ней дотянуться, то она вдруг исчезала куда-то... И пронизывающий пустоту желудка холод. Не согреться ночами под двумя ватными одеялами и в толстом белье, хотя в комнате оставалось немного тепла. Появилось какое-то безразличие к близким. Живы – и хорошо, не станет их – и ладно, да и я не спасусь. На засыпанных снегом улицах увидишь мертвецов и проходишь, как мимо колоды, с полнейшим равнодушием.
  • Я стал опухать. Проснешься, а глаз не видно – щелочки, как у японца. Мама и Марина еще держатся и бодрее меня.
Рекомендованные материалы
Гасить с “вертушки"
Гасить с “вертушки"
11 февраля 1945 года во время 158-го боевого вылета погиб советский летчик, генерал-майор авиации, д...
Крымская операция
Крымская операция
8 апреля 1944 года началась Крымская наступательная операция советских войск
Салюты Великой Отечественной войны
Салюты Великой Отечественной войны
Традиция проведения салютов в Советском Союзе начала формироваться в годы Великой Отечественной войн...