Горячая линия: 8 (800) 500-46-49

Кортусов Евгений Васильевич

05.03.1925 - 22.12.1995
Меcто рождения:
г.Омск
Меcто призыва:
Сталинский РВК, Омская обл., г. Омск, Сталинский р-н
Звание, в котором закончил войну:
гв.сержант
Дата призыва:
10.01.1943
Воинское формирование, в котором закончил войну:
250 гвардейский бомбардировочный авиаполк, 14 гвардейский бомбардировочный авиационный полк

Биография

Я, Кортусов Евгений Васильевич, родился 5 марта 1925 года в городе Омске, в семье служащих. Отец и мать оба работали на Омском Центральном телеграфе. Отец в качестве техника, мать – телеграфист «Бодо». Дед Кортусов работал наборщиком в типографии. В семье было двое детей, сестра и я. Когда началась Великая Отечественная война, мне исполнилось 16 лет, и я был еще школьником (только что поступил в 9 класс). Хорошо помню день 22 июня 1941 года, выступление В.М.Молотова по радио. Он сообщил народу о вероломном нападении фашистской Германии на Советский народ. Помню, как быстро изменился облик нашего города, облик людей. Всё как то построжало, подтянулось и в нашем далёком сибирском городе, глубоко в тылу, стал ощущаться суровый дух войны.
Заработали в полную силу призывные пункты. На улицах появились марширующие колонны солдат-новобранцев, вновь формирующихся полков и дивизий. По утрам, как правило, мы просыпались под звуки марширующих колонн и солдатских строевых песен. Наиболее популярной из них была:… «идёт война народная - священная война!»
По сводкам Совинформбюро мы знали, что на фронтах положение тяжелое, наши войска отступают, оставляя сёла и города. Но настроение в тылу не падало. Все знали, и твёрдо были уверены, враг будет разбит, что победа будет за нами! Об этом сказал тогда руководитель нашей партии и государства Иосиф Виссарионович Сталин. Народ беззаветно верил ему и не жалел сил и труда, чтоб это сбылось на деле. Помню, с какой гордостью мне, еще подростку, приходилось видеть, как с нашего Омского вокзала уходили на Запад эшелоны хорошо вооруженных и хорошо одетых воинов-сибиряков. Помню на каждом валенки, полушубки, под ними ватные брюки и телогрейки, шапки-ушанки, а через плечо – автомат. На платформах, в этом же эшелоне, укрытая брезентом, замаскированная, боевая техника. Все гордились и верили, что такие войны не подведут. И так у нас юнцов рос патриотизм за свою Родину, за армию, за свой народ! Ну, а нам в то время оставалось только расти и дожидаться своих восемнадцати лет, чтобы тоже стать солдатами. Другой перспективы у нас, кажется, не было, да и мы не желали другой. Такое было время! Я продолжал учиться в школе, в 10 классе. Случилось так, то мне не повезло. В классе я был самый младший, все одноклассники мои были 1924 года рождения, а несколько человек были и 1923 года. 1925 года я был один в классе. Шел 1942 год. Моих товарищей по классу уже начали приглашать в военкоматы, а некоторых стали призывать в армию. Ну, а мне оставалось только переживать и завидовать. Я, как и многие из моих сверстников в то время был «помешан» на авиации, и мечтал попасть в лётное училище. Сделал несколько попыток, но безуспешно – не позволял возраст. Но, на худой конец, я был рад и тому, когда стало известно в военкомате, что нашу команду набирают в школу воздушных стрелков-радистов. Это случилось в январе 1943 года, когда подошел мой срок призыва в армию. Школа находилась в пригороде города Новосибирска, станция Обь, куда мы через 2 дня и были доставлены. Школу мы закончили и в июле месяце 1943 года. Все экзамены я сдал на отлично. Было создано несколько групп. Нашу группу выпускников направили в Москву, в распоряжении штаба Дальней Авиации, откуда нас сопроводили в гарнизон в Кратово под Москвой. Там я оказался в 13-м Гвардейском бомбардировочном авиаполку. Было это в начале августа. Прибыло нас в полк четыре человека. Направили меня в первую эскадрилью, где командиром был капитан Козлов. Хочется сказать несколько слов о том. Что нас представился совсем другой мир. Впервые воочию мы увидели настоящих воинов-гвардейцев. Здоровые, загорелые, сильные, с гвардейскими значками на груди, а многие с орденами и медалями. Мы в своем затрапезном виде, худые, заморенные на тыловых харчах, да и по возрасту «салаги» - нам недавно только исполнилось 18 лет, выглядели мы конечно, весьма убого. В первый же день случился у нас на этой почве, небольшой казус. Поставив нас на довольствие в полку, нас выдали всё, что положено, ну и конечно, лётные карточки на питание. Показали нам, где находится лётная столовая. Мы пришли на ужин группой 4 человека, а нас в зал не пустили. Какая-то официантка остановила нас и сказала, что мы не в ту столовую пришли, и указала нам на столовую тех состава. Мы пошли туда, а нас и там не кормят. Говорят, что наши карточки в лётную столовую. Ну, словом, мы вернулись, официантка извинилась перед нами, мы поужинали. Причем нас кормили так, как мы давно уже не питались. И вообще, положительных эмоций в первые дни было очень много.

Прекрасный гарнизон в сосновом лесу, постройки довоенного времени, Д.К.А., биллиардная, кино, хорошая столовая, отличное питание. И при всем этом относительная свобода. В первые дни мы только тем и занимались, что ели, да отсыпались. Как говорится, набирали вес. Нам ведь тоже вскоре предстояло занять свои места в экипажах. Предстоял период становления и утверждения себя в коллективе. Всё это, в конечном счете произошло, но для этого понадобилось определённое время. Ну, а пока мы занимались изучением новой для нас материальной части, пробовали устанавливать связь, летая по кругу и в зону. В школе мы американского оружия и радиостанций не изучали и даже ничего не знали о нём. А здесь полк был оснащен американскими самолётами Б-25. Итак, первый «вывозной» вылет на боевое задание я совершил 15августа 1943 года, в экипаже старшего лейтенанта Журавкова. Моим наставником был стрелок-радист экипажа Степан Чепкасов, первоклассный специалист своего дела. Летали мы тогда на город Фастов, под Киевом. Я знал, что экипаж Журавкова очень опытный. На его счету было уже много боевых вылетов, но тем не менее, определённое чувство тревоги перед первым своим вылетом я испытывал. Однако вылет прошел благополучно. Хорошо помню, как над целью мы попали в луч прожектора, в кабине стало светло. Потом небольшое вздрагивание самолёта (момент бомбометания), и полёт со снижением. Для меня это было впервые, и я смотрел на выражение лица своего наставника. Оно было спокойным, и я понимал, что ничего особенного не происходит, всё идёт нормально, всё так и должно быть. Мы благополучно вернулись на аэродром. Затем следовал традиционный ужин с «наркомовскими» 100 грамм и отдых.

Так началась моя служба в полку. Хочется отметить, что я пока я стажировался, экипаж Журавкова однажды летал на Берлин. Для того времени это было очень значительное событие. Я, правда, не летал. На моём месте находился, кажется, комсорг дивизии или какой-то газетчик, точно не помню, командирам на этот счёт было виднее. Летали с подвесным баком. Полёт совершался в пропагандистских целях. Бросали на Берлин листовки.

Не могу не сказать о трагических событиях, постигших в Кратово моих товарищей по школе и прибывших вместе со мной в полк. Это омичи Валентин Кудрявцев и Иван Зозуля. Тот и другой, каждый на своём шестом вылете, не вернулись с задания.
Я начал летать чуть позже и естественно с определённой суеверной тревогой, тоже ждал своего шестого вылета. Правда, один из радистов нашей эскадрильи Иван Солодов меня успокоил. Со свойственной ему эмоциональностью, он убедительно внушал мне, как младшему, что 6-го вылета не следует бояться. Бояться нужно 13-го. (их сбили как раз на его тринадцатом вылете, и они только что вернулись в полн. Это был экипаж лётчика Иванова).

Так и пошли мои шестой... тринадцатый… и следующие вылеты. А всего я сделал в 13-м Гвардейском Рославльском полку 52 боевых вылета. Состоял я там в экипаже лётчика Владимира Колесникова. Конечно, я не смогу сейчас вспомнить все города и цели, куда нам приходилось летать, но более всего запомнились вылеты на Ленинград, Хельсинки, Львов, Севастополь и другие. О некоторых из них мне хотелось бы них рассказать. Это был период конца 43-го года по апрель 44-го года.
Шли тогда интенсивные бои на всех фронтах. И это мы даже с воздуха видели. А так как мы летали ночью, то впечатления виденного усиливалось. Вспоминается линия фронта. Её не надо было искать по карте на местности, ей видно было за десятки километров. Сколько глад видит влево и право до горизонта – сплошное море огней и она, линия фронта, вытягивается как огненная змея. А ведь это были всё горящие сёла и города, и так шли ожесточённые бои, которые велись даже ночью. Этак как мы, как правило, летали в тыл к немцам, то линию фронта пересекали обязательно, никуда не денешься, и у каждого радиста одним из пунктов маршрута, который он обязан был передать на землю, был пункт «прошел линию фронта». Так вот бывало, когда проходим через линию фронта, то внизу виден серпантин трассирующих пуль с обеих сторон: и с нашей и с немецкой. А это значит, что на земле идёт бой. Иногда немцы с зениток дадут несколько трасс и по нашим самолётам. Правда мелко зенитной артиллерии экипажи не очень-то боялись, учили уходить из огня и М.З.А., как правило, урона нам не доставляла. Да над линией фронта мы долго и не задерживались. Вспоминая эти картины, мне кажется, что позднее – к концу войны (во второй половине 44 года и начало 45 года) – пейзаж с воздуха был уже другой, и линия фронта выглядела иначе.

В декабре 1943 года полк перелетел дальше на Запад, в Смоленскую область. Местом базирования нашего полка был аэродром в Новодугино. Лётный состав жил в деревне Слизнево. А технический состав жил прямо на аэродроме. Цель перебазирования дивизии заключалась в том, что высшее командования планировало полёты на Хельсинки, столицу Финляндии, которая находилась в состоянии войны с нами. А от Москвы было далековато летать. Не знаю, сколько вылетов на Хельсинки совершили другие экипажи, но мы летали четыре раза, вылеты на Хельсинки запомнились предел всего тем, что они были более ответственны, чем другие (всё же столица вражеского государства!) и более опасные. Кроме сильных средств ПВО над целью, опасность подстерегала и по пути маршрута. Определённый участок маршрута проходил над Финским заливом, а там была наиболее опасна для нас корабельная тяжелая артиллерия финнов. В районе Нарвы были установлены аэростаты заграждения.
Запомнились также результаты бомбометания. Цель был – море огня. И это зарево с воздуха было видно за сто с лишним километров. Такого за войну мне видеть больше не приходилось. Заслуга здесь была не только наша. Оказывается, Хельсинки бомбила вся наша Дальняя Авиация. Круглосуточно, по графику. Мы слышали, что на одно бомбометание направлялось до 1500 самолётовылетов. Очевидно, наше главное командование решило показать финнам «кузькину мать». А через некоторое время из печати, да и перед строем, нам было сообщено, что финны, через шведское посольство зондируют почву о переговорах о мире с Советским Союзом. Нетрудно представить, каково было у нас настроение. И радость, и гордость за свою сопричастность к таким событиям! Народ в полку говорил: «Даёшь еще Хельсинки!»
Служба моя в полку продолжалась. Я был, по существу, самым молодым по возрасту стрелком-радистом в эскадрильи. Большинство радистов было еще довоенного призыва (1917-18 годов рождения). Некоторых из них война застала на сверхсрочной службе. Некоторые, отслужив, не успели демобилизоваться. Все они были старше меня на 7-8 лет. Зрелые, мужественные люди, начавшие войну с первого её дня. Мне приходилось слышать их рассказы о первых днях войны, когда были очень большие потери. Улетала на задание эскадрилья, а возвращались только несколько самолётов. Слабое было стрелковое вооружение. Скорострельные пулемёты ШКАС, которыми были оснащены самолёты, ввиду малого калибра, были не эффективны. Эти пулемёты не шли ни в какое сравнение с нашими «Кольт-Браунингами», установленными на самолётах Б-25 и их впоследствии с вооружения сняли.

Прошло 45 лет, а я хорошо помню всех радистов – своих товарищей по службе того периода. Помню их лица, и даже имена и фамилии. В знак воспоминания о них хочу назвать их. Степан Чепкасов, мой первый наставник из Чувашии, Гриша Кавток, Андрей Кривошеин с Украины, Илья Туник и Вася Рощин сибиряки. Мы друг друга звали земляки, хотя один был из Красноярска, другой из Новосибирска, а я из Омска. Саша Липчанский, Николай Цыганов, Иван солодов откуда-то из российских городов, Сергей Куперин – начальник связи эскадрильи из Подмосковья.
Это был крепкий дружный коллектив. Я всех их уважал. Насколько я знаю, все они благополучно довоевались до конца войны. Так как большинство из них были с 1917-1918 годов рождения, то вскоре после окончания войны они демобилизовались. И хочется надеяться, что и по сей день, они благополучно живут и здравствуют, окруженные заботой и вниманием своих детей и внуков.

Весной 1944 года дивизия перебазировалась в город Конотоп на Украину. У нас ничего не изменилось. Мы продолжали летать на город Львов. Летали в том же экипаже, что и прежде (командир ст. лейтенант Колесников), но штурман был новый, из молодых. Он делал всего четвёртый самостоятельный вылет. Случилось так, что мы на Львов не попали. Во времени он должен был уже быть, в его всё нет. Тогда командир велел мне запросить пеленг. Связь у меня была устойчивая, я запросил и мне дали курс. Доложил командиру. Штурман корректировал курс, и мы летим дальше, а Львова всё нет. Куда он мог деться? Всё же это не какая-нибудь деревня, а большой город. Еще раз запросил пеленг. Штурман уточнил, курс держим правильно. И тогда до штурмана и командира дошло, что мы Львов уже пролетели и летим от него, куда-то в сторону Польши. И так как мы находились над вражеской территорией, то больших проблем по сбросу бомб не было. Подыскали подходящую точку, сбросили бомбы, и, повернув на 180 градусов, пошли в сторону аэродрома. Штурману в этой ситуации сориентироваться было уже трудно, и самолёт до аэродрома пришел по пеленгам. Я запросил их тогда – семнадцать! На аэродром мы приземлились значительно позже других экипажей. Нас всех: командира, штурмана и меня привезли на КП полка отчитываться. Начальник связи полка проверил все мои записи в бортжурнале, сравнил их с наземными и пожал мне руку, похвалил. От этого рукопожатия я сразу вырос в своих глазах. Ну, в а глазах товарищей,…наверное тоже!

Так, постепенно, от вылета к вылету шло мое становление в коллективе. В экипаже у нас появился новый стрелок Николай Савкин. Симпатичный, крепкий парень. Он был старше меня по возрасту на три года, но авторитет мой признавал (ведь у меня было тогда уже за 30 боевых вылетов, а он только начинал их). Мы с ним крепко сдружились. Ведь жизнь в войну заключалась не только в боевых вылетах. На земле у нас тоже «дел» хватало и тут уж без друга никак не обойтись. А мы с ним как нельзя лучше подходили друг другу.

Хочу рассказать еще об одном эпизоде. Нам в то время много раз приходилось летать на Севастополь. В одном из вылетов туда (это было весной 1944 года) произошел такой случай. Вышло так, что на цель когда мы пришли раньше положенного времени и были вынуждены «гасить время на кругу» (был такой термин). Круг этот мы делали в стороне от города, над морем. Как потом стало известно, не у нас одних была такая потребность «гасить время». И вот что дальше произошло. В начале, я расскажу просто о своих ощущениях в тот момент, т.к. по сути происходящего я не мог тогда знать. Вначале всё было нормально, летели как обычно, и вдруг, какой-то рывок, и самолёт начал проваливаться и падать. Так как я был не пристёгнут к сидению, меня подбросило под потолок кабины. В ушах стало как-то тихо – не слышно шума мотора, полетел и мой бортжурнал. В общем, я находился в состоянии невесомости. Посетили меня в этот момент и разные мысли. Как известно в экстремальной ситуации быстро и вот я думаю, что сейчас последует команда покинуть самолёт, хотя как это сделать в нашем положении я не очень себе представлял. Другая мысль: «А куда прыгать?» Под нами ведь море. Пока я раздумывал, хотя на всё это ушли считанные секунды, вдруг я услышал шум моторов, невесомость пропала, я оказался в нормальном положении. И теперь уже нашел нужным пристегнуться. Прошла определённая пауза, и только тогда в СПУ послышались голоса и у всех был один вопрос: «Что произошло?» Командир, как мог, объяснял нам, тут было уже не до подробностей. Нужно было выходить и бомбить. Мы благополучно отбомбились и пошли на аэродром. Как положено, я передал на землю, что задание выполнено, правда, квитанцию в земли не получил. Прошло некоторое время, и я понял, что мою радиограмму на земле не приняли и следующего маршрута тоже не приняли. Тогда я стал соображать, и докопался, что у меня оборвана выпускная антенна. Я перешел на жесткую антенну и восстановил снова связь с землей.

А произошло на самом деле, вот что: об этом рассказал со всеми подробностями, уже сидя за столом в столовой, наш командир экипажа. Заметил он встречный самолёт в одно мгновение (ведь дело происходило ночью) ведь дело происходило ночью (и тут же, совершенно инстинктивно, потянул штурвал на себя). Ожидал, говорит, удара, но его не последовало. Но наш самолёт попал в струю от двигателя встречного самолёта. И это вызвало провал и падение нашего самолёта.

Ну а в этот момент, когда самол1ты пролетали один над другим, наша антенна намоталась на передние пулемёты встречного самолёта и оборвалась. Вот у меня и отсутствовала временно связь. Но об этом мы узнали на следующий день. Мы прогуливались со своим другом Николаем Савкиным по городу и встретили его бывших сослуживцев по школе. Они служили теперь в 15 гвардейском полку. И каково было наше удивление, когда от них мы узнали, что прошедшей ночью экипаж из них полка привёз на передних пулемётах намотанную на них нашу антенну. Мы с Николаем из любопытства даже побывали на аэродроме у этого самол1та. Технический состав, который там оказался, предложил нам забрать свою антенну. Но она была нас, конечно, не нужна. Фамилию командира экипажа я не запомнил. Случай этот, по-моему, не получил большой огласки в полку. Ну, а нам-то он запомнился на всю жизнь! Фактически произошел уникальный случай! На самом деле, по-видимому, не так часто в практике авиации бывали случаи, чтоб два средних бомбардировщика на встречных курсах, ночью, да еще с полной бомбовой нагрузкой проходили на таком расстоянии друг от друга, чтоб антенну одного можно было намотать на пулемёты другого. Одним словом, счастливым оказался лётчик Владимир Колесников! М может быть оказались счастливыми и мы, все члены экипажа!? Уж больно легко представить себе возможные последствия!

В апреле 1944 года у меня был торжественный и радостный день – мне вручали первую боевую награду: «Медаль за Отвагу». Мне тогда исполнилось 19 лет, и я по-прежнему горжусь этой медалью ничуть не меньше, чем Орденом Трудового Красного знамени, который я получил много лет спустя.
Медаль, в сочетании в гвардейским значком, означала, что я уже не новичок в своём деле и прочно прописан в коллективе. Этим я тоже гордился. Выше, я уже говорил, что представляли в моих глазах радисты нашей эскадрильи, и быть равноправным членом такого коллектива было для меня почётно. «Обмывая» с товарищами мою медаль, я вспоминал своих друзей, которые погибли на шестом вылете каждый, инее успели получить никаких наград и даже гвардейских званий. То есть получалось так, что судьба мне благоволила.

Правда, некоторое время спустя, я пожалел о том, что рано получил ту медаль. И вот почему. Примерно в этот же период командование занималось формированием еще одного полка в нашей дивизии. Комплектоваться он должен был естественно за свет кадров старых полков.

Ну, а также за счет нового пополнения, поступающего из военных школ и училищ. Каким-то случаем я узнал, что в списках намеченных к переводу в новый полк значусь и я. Я очень расстроился! Это было достаточно чёрный день в моей жизни! Правда, я обратился оставить меня в эскадрильи. Но, как и надо было ожидать, мне в просьбе отказали. Утешили меня, правда тем, что повысят мне воинское звание, что мне совершенно было не нужно. Как я понимал, командир полка, а также и командиры эскадрилий, согласно спущенной разнарядке должны были отдать людей. Но самых лучших они конечно бы не отдали, а самых неопытных отдать не имели права, им бы просто не позволили это сделать. Поэтому и получалось, что ориентировались по-видимому на средних. Но вот и я, благодаря своей медали, попал в разряд средних. (Ну а звание мне повысили, наверное для того, чтобы еще поднять мою «среднесть»).
Так вот я и оказался в новом полку, где мне предстояло прослужить еще более шести с лишним лет. После я долгое время после приказа не являлся в полк для построения, как будто этим что-то можно было изменить. В конце концов, настал день, когда я решил прийти. Нужно же было рано или поздно знакомиться с экипажем. Шло утреннее построение полка. Я ходил позади строя и спрашивал, где экипаж Фролова. Мне указали, я подошел и пристроился сзади строя экипажа, еще раз уточнив, туда ли я попал. Каким-то образом услышал Фролов и обернулся, обернулся и правый летчик Панин. Они, наверное, давно ждали, и им интересно было увидеть своего радиста. Не знаю, какое впечатление на командира произвело моё появление, но я этой встрече не обрадовался. У меня на это были свои причины. Фролов мне ничего не сказал, и только указал занять своё место радиста в строю экипажа, что я и сделал. После окончания построения мы все уехали на аэродром (на этот раз был день мат. части). Фролов был ко мне внимателен, как командир, и я оценил его тактичность. Как с этого дня началась наша долгая совместная служба в экипаже.

Первый боевой вылет экипажа. Он, по-моему, проходил в составе всего пяти экипажей, во главе с командиров полка майором Гордиловским. Мы летали в составе его экипажа. Фролов на правом сидении, штурман со штурманов полка, радистом был Лёша Терехов, я летал в качестве башенного стрелка. Было это 4го июня 1944 года, и летали вы тогда на город Кишинев. На другой день, по-моему, в том же составе, летали на г. Яссы. Ведь если не меня, то кого-то другого нужно было бы переводить и объяснять, это было бы еще труднее.

С этих вылетов и начался боевой путь полка. Вспоминаются мне почему-то не только боевые, но и учебные будни полка того периода, как они представлялись мне, рядовому стрелку-радисту. Полк нужно было формировать, обучать людей, комплектовать экипажи. Народ был еще «зелёный». Многие лётчики, даже из старых полков, пришли тогда с правых сидений, многие штурманы как же не имели опыта. Ну, а стрелки-радисты, стрелки в большинстве своём, были еще стриженные – (после призыва в армию у них не успели отрасти причёски). Перед командованием полка стояла большая задача, нужно было доводить полк до полного состава. Работы всем хватало. Но наибольшая нагрузка, наверное, ложилась на плечи командира полка. Мне кажется, он все свое рабочее время проводил на аэродроме. В парадной форме мы тогда ни разу его не видели. Этот период становления полка относится в большей степени к жизни в г. Умани, с её прекрасным Софиевским сосновым парком, а его озёрами и вековыми деревьями. Это был просто рай среди войны!

Бывало, после боевого вылета, отдохнув, мы спешили в Софиевку, где весь день купались и загорали – этому способствовало жаркое лето. Ну, а в ночь снова на задание. Бывали в Умани и концерты известных артистов, в том числе помню, приезжала и Лидия Русланова. Концерты проходили в гарнизонном саду, на летней сцене. Выступали и наши полковые самодеятельные артисты. До сих пор помню куплет из их сатирической песенки, который потом все распевали:

«Жарим, парим и варим

И немцам перцу мы задаём!

К чёрту врагов оправим

И на прощанье осиновый кол забьём»
Жизнь в Умани была интересной. Думаю, для каждого из нас было незабываемое время нашей молодости!
Говоря о первых месяцах становления полка, нужно сказать и о том, что даже тогда, когда полк уже был сформирован, полностью укомплектован и обучен, в первое время не все экипажи, и не на все задания летали. Это во многом зависело от сложности полёта, от метеорологической обстановки. Помню, командир полка проходил перед строем и жестом руки показывал на тот экипаж, который летит на задание. С удовлетворением вспоминаю, что этот жест доверия сопутствовал нашему экипажу всегда!

Не хотелось бы мне и дальше в хронологическом порядке вспоминать и описывать о том, как бы жили в Калиновке..., Польше…, Кировограде. Это было бы длинно, нудно и не интересно.

И всё же хочется о некоторых своих воспоминаниях, впечатлениях, чувствах и взаимоотношениях сказать. Не простыми были мои взаимоотношения с воинским Дисциплинарным Уставом. А это, в свою очередь, естественно, отражалось на моих отношениях с командирами. Ну, а в целом, все это усложняло мою жизнь в полку. Так случилось, что я не участвовал в последних боевых вылетах. Меня в это время переводили на аэродром «осваивать новую профессию» - мастером по вооружению. Видимо хорошо знал командир эскадрильи характеры в психологию своих солдат. Ничего больнее для меня нельзя было придумать, и он угадал, попал прямо в точку! Как я, будучи на аэродроме, переживал об этом, знал я сам, да еще мой друг Саша Криволапов, с которым мы рядом спали на нарах в аэродромной землянке. Ну, а виноват я был, конечно, сам. Откровенно говоря, я очень не люблю вспоминать этот период.

Каким ни грустным был тот период моей жизни, но и так вспоминается мне один «смешной» случай. Это было в Польше. Помню, самолёт был уже готов к вылету, бомбы подвешены и в них ввёрнуты взрыватели. Вдруг последовала команда «отбой», вылет отменяется. Ну, при этом следовало снимать бомбы. Как известно эту операцию делают в составе 3 человек. Двое на лебёдках, один на бомболюке. При этом трос на бомбе затягивали петлёй. Всего в бомболюке было восемь 250 килограммовых бомб. Не помню, сколько бомб таким способом мы уже опустили, но очередной бомбе вдруг порвался трос. И бомба сверху люка упала на бетонную площадку, задев об нее взрывателем. Головка взрывателя отлетела и крутится на площадке, как волчок. Картина была впечатляющая! Когда мы немного успокоились и пришли в себя, нужно было вывернуть из бомбы взрыватель. Мы осторожно подходим с Чарухиным к бомбе, я впереди, он сзади, и мне пришла в голову игривая мысль. Я умышленно сделал настороженную позу, протянул к взрывателю руку и вдруг сильно крикнул. Александр от неожиданности схватился, и ну бежать со всех ног вдоль стоянки! Видимо подумал, чтоб бомба сейчас взорвётся. Видать здорово хотелось жить! Потом он услышал мой смех и остановился, вернувшись к самолёту, начал меня ругать за то, что я его напугал. И затем мы продолжали смеяться вместе!
Взрыватель мы очень осторожно «похоронили» в лесу, закопав его в яму.
Никому об этом не сказали, и только боялись на следующий день просить у старшего оружейника новый трос на лебёдку.

Если бы он всё узнал, и доложил комэску, то была бы снова неприятностью. А меня – то переводить дальше было уже некуда. Но всё на этот раз прошло благополучно.

И так все последующие годы послевоенной службы в полку меня преследовали то удачи, то неудачи – то узнают о моём проступке, то не узнают. И чего было больше я не знаю. Одно только можно сказать, что я был очень уязвим перед этим «злополучным» Дисциплинарным уставом. Если «неумело» пользоваться его «командно-бюрократическими» параграфами, то можно наделать беды для людей. К счастью, мои командиры, от которых зависела моя судьба, успели пользоваться эти уставом.

Наступило мирное время. В 1946 году мы перебазировались из Польши в Союз – снова на Украину, в г. Кировоград. Жизнь наша стала отличаться от прежней. Стала строже, что ли? Но основа её оставалась та же – крепить боеспособность. Ну, а достигалось это постоянной, интенсивной учёбой. Вот вся наша служба по существу, и заключалась в этом.

Учебно-боевая подготовка включала в себя и теоретические занятия в классах, и полёты, и прыжки с парашютом. Ну, а также соблюдались дни материальной части, а нам оставалось только выполнять. Полёты включали в себя не только полёты в зону или по маршруту, но и учебное бомбометание, и воздушную стрельбу. Зачетом года являлись лётно-тактические учения, где по существу, подытоживались все результаты учёбы полков. И так все это повторялось из года в год. Прибывшее в полк новое пополнение осваивало новую для них технику, мы совершенствовали свои знания. Всё шло, как положено: зачёты, оценки, соответствующие места. Командиры эскадрильи старались вывести свои подразделения на более высокие места в соревновании в полку, ну, а полк в свою очередь, боролся за места в дивизии, корпусе и т.д. Надо сказать, что полк имел немалые успехи и по результатам Л Т У, неоднократно занимал высокие места в соревнованиях.
Так шла служба мирного времени.

Рекомендованные материалы
Аджимушкайские каменоломни
9 Мая 2016
Аджимушкайские каменоломни
После падения Керчи в середине мая 1942 года часть советских военнослужащих и гражданских лиц скрыли...
Партизанское и подпольное движение
23 Мая 2016
Партизанское и подпольное движение
30 мая 1942 г. И.В. Сталин дал указание создать при Ставке Верховного главнокомандования Центральный...
Салюты Великой Отечественной войны
25 Декабря 2015
Салюты Великой Отечественной войны
Традиция проведения салютов в Советском Союзе начала формироваться в годы Великой Отечественной войн...