Горячая линия: 8 (800) 500-46-49

Кулаков Митрофан Иванович

Даты рождения и смерти неизвестны
Меcто рождения:
Семилужский район Воронежской области

Военная биография

О себе давал интервью в газету:"Я, Кулаков Митрофан Иванович, родился 25 декабря 1919 года в семье батрака в селе Девица Семилужского района Воронежской области.

Отец мой, Кулаков Иван Михайлович, 1886 года рождения, работал батраком, потом — мельником у хозяина. Мать, Прасковья Михайловна, была домохозяйкой. При советской власти родители работали в колхозе.

В1938 году закончил десятилетку, Девицкую среднюю школу, с аттестатом 1-й степени, имел право поступать в любой ВУЗ без экзаменов.

Может быть, в то время была романтика, мне нравились моряки и я решил поступать в Высшее военно-морское инженерное училище им. Дзержинского в Ленинграде. Там был большой набор, по-моему, чуть ли не 20 с лишним человек на одно место. Поэтому пришлось сдавать по три экзамена в день. Нам, кто имел аттестат 1-й степени, все равно сдавать экзамены. Экзамены я все сдал. Но, такой курьезный случай произошел. После экзаменов играли в футбол во дворе училища. Оторвалась подметка у ботинка, и я проволокой скрутил. А один украинский парень говорит: «Там преподаватель-то, он не глядит, кто перед ним сдает экзамен. А глядит вот так: уперся и глядит вниз. Иди, сдай за меня тригонометрию». Я говорю: «Действительно, так он и сидит, капитан 1-го ранга», и пошел сдавать за него тригонометрию. А он: «Да, материал ты знаешь очень хорошо. Но вот этот ботинок я вижу уже второй раз». И меня выгнали.

Но чтобы не пропал у меня год, я решил поступить в Институт повышения квалификации кадров народного образования. Проучился год. А в это время ЦК ВКП (б) и ЦК комсомола обратились с призывам, что нужно на флот 35000 человек и в авиацию столько же. И нас Воронежский обком комсомола направил в Черноморское военно-морское училище. Тогда вначале решили развивать москитный флот, ну мелкий: катера, морские охотники, те, которые легче построить и быстроходные: вылетели, залп сделали и опять ушли. А большой корабль идет, его торпедировать – пустяки, ведь. Поэтому и был вот такой призыв партии.

Мы откликнулись и поступили в черноморское училище. Там мы проучились один год. Черное море не замерзает, поэтому мы целый год могли ходить на шлюпках, развивали парусный флот и под веслами ходить учились. Потом нас перевели в Высшее военно-морское ордена Ленина Краснознаменное училище имени М.В. Фрунзе в Ленинград. То были в Севастополе, а это – в Ленинграде, 40-й год это был.

Год проучились и, как обычно, летом – практика, на учебных кораблях плаванье. Война застала нас, когда мы находились в плавании в финских шхерах. Наш корабль «Комсомолец» и «Ленсовет», два учебных корабля, между собой они должны плавать по «Правилам совместного плаванья», чтобы и не наскочить на подводные камни, рифы, и не наскочить друг на друга. Но когда услышали о том, что объявлена война, все, на всех скоростях, сколько было можно, а наш корабль давал 15 узлов (узел = 1852 метра в час), шли и встали под защиту линкора «Марат», линейного корабля в Кронштадте. Когда начали первые бомбить «фоккевульфы», то нас перевели опять в училище. И оттуда уже приказом, не знаю чей приказ был, нас, курсантов этого училища, отправили Таллин на выполнение спецзадания, на прочистку «лесных братьев» — кайселитов. Мы действовали на Пярнском направлении. Потом нас всех отозвали опять в училище.

И нас, десять человек, назначили комендантами на транспорте. Это пароходы, гражданские суда, которые использовались как военные, были переданы на военные нужды. Меня назначили на один транспорт, назывался он «Мина», где мы где мы начали выполнять свои боевые задачи. Комендант, он военные грузы доставлял. Мы ж не специалисты, мы – ответственные за груз и за карту, которую мне дают в штабе флота с таким расчетом, чтобы минные поля обойти, мы ответственные за курс, где идти можно. Капитан на карту накладывает нашу кальку. Они отмечают и потом прокладывают курс и идут…

Мы погрузились: 1100 тонн пороха для 305 – мм орудий, береговых,- вот такие мешки, и отправились из Ленинграда на полуостров Ханка, 7 км от финнов. По пути нас охраняли два морских охотника, — катера, которые имеют на своем вооружении глубинные бомбы. Впервые увидел, как идет торпеда. Кто я? – курсант, ведь, никогда не видел, нам говорили, рассказывали, как она работает и прочее, а как она идет? Живьем- то я никогда не видел. и вот тут нас торпедируют. Что значит: 1100 тон взрывчатки? И 34 коровы везем мы на полуостров Ханка. Там гарнизон был наш, береговые батареи стояли. И – нас торпедируют. Я шел на нос корабля. Гляжу – что-то бежит. На мостик кричу и показываю. Все увидели и застопорили ход и – полный назад! А так, как раз торпеда попала бы в пароход наш. И прямо под форштебнем прошла торпеда. Прошла…

А я стою, гляжу, ни страха, ничего, как будто, я даже не понимал, что это такое, не чувствовал. Смотрю, вот так вот, нагнулся, прошла мимо.

Подводная лодка, конечно. Катерам – то мы сообщили. Они не видели почему-то, и по пеленгу начали бомбить. Сообщают, что уничтожена или нет? Раз место не определено, а шум… она, что? Она легла на грунт и молчит, лодка эта, чего ей? Вот такой случай.

Пришли на полуостров, начали разгружаться, а морской кран- то, он высокий… Финны видят оттуда его и начинают бить из батарей своих. Мы две недели разгружались, никак не дают, даже ночью: ночью светло, луна светит, бьют они из батарей своих. 41-й год, война давно началась.

В течение двух недель разгрузились и направились в Раниенбаум, под Ленинградом. Там опять снаряды нагрузили. И нас направили на остров Эйзель (теперь называется Сааремаа). Туда дошли более – менее благополучно. Да, я не сказал о том, что когда мы из полуострова Ханка шли, попал на мину. А нагрузили там какой-то материал и раненых везли. В это время, когда наскочили, взрыв получился и днище корабля разодрало. Все корабли, они с двойным дном, междудонное пространство там есть. Кое-как дотянули до Ленинграда и стали на «вечный якорь», на «мертвый якорь», как говорят.

А когда прибыли на остров Эйзель, почему-то нам погрузили снаряды, учебные, что ли? – болванки, которые не взрываются. С порохом, все, стреляют, но не взрываются сами.

В это время немцы, по-моему, уже под Нарвой, туда уже подходили. Да, наверное, уже за Нарвой, там были…

Разгрузились, хотели уходить. «Добро» не дали нам, «Будете там». Мы остались. Командовал этим островом капитан 3-его ранга. А мы, по сути дела, поставили корабль под защиту ОВРа (ОВР – охрана водного района). Командир ОВРа, у него все должно было быть обеспечено, чтобы охранять этот остров. Мы встали просто в гавани. Поставили меня радом с баржей, в которой находились торпеды. А немцы бомбят эти места – то. Было нам страшно то, что попадет в торпеды, — взрыв громадный! А мы стоим рядом. Значит, и нас,… Мы, хотя и пустые, мы уже разгрузились и команду сняли, команда вся на берегу.

Меня командир ОВРа взял к себе: ну, молодой курсант, ученик, по сути дела. И все время за собой таскал, как адъютанта.

Немцы уже под Ленинградом были, нам вовсе нельзя было никуда двигаться, Немцы начали атаковать нас, бомбить. Ну, куда деваться? Мы переходим на следующий остров Даго (или как он теперь называется Хиума). Там еще необстрелянный был личный состав. Тем не менее… захватили немцы остров Эйзель, а там пролив, наверное, мили три.

Мне дали корабль СНиС (Служба Наблюдения и Связи) – ходить по фарватеру, чтобы немец не мог перейти на наш остров или что-то заготовить. И самое страшное у нас было: это – самолеты немецкие «рама», двухфюзеляжные. Они были хорошо вооружены: шестью крупнокалиберными пулеметами типа «орлекон», стреляли. А мы по фарватеру ходим. Ну, как ходим? Пройдем, постоим, выключим моторы. И когда появится этот, мотор никак не заводится. Команда никак не может завести. А он летит на тебя. Я ракетницей (берег-то вон там, недалеко). Я стреляю в направлении этого самолета, думаю, может береговые зенитки, может, — могут, ведь, стрелять-то. А они не стреляют. А самолет вот так летит, но отворачивается.

Вот я ракетницей отстреливался, отстреливался… тем не менее, улетел он…

Мотор завели. Я к берегу пришел «Почему ж вы не стреляли?» — «А мы, — говорят, — наблюдали, как ракет боятся немцы…» « Вот вам – то смешно, я говорю, — вы шутите, а мне – то было немножко страшновато».

Немцы начали высаживать десант на наш остров.

Начали наступать и уже зацепились. Нам больше деваться некуда. Мы решили, как бы интернироваться. Ну, что значит: «мы решили»? Тут уже порядок весь нарушен, кто во что горазд начинает. В общем, чуть ли ни паника была.

Парусник какой-то подтащили к пристани и начали туда погружать материал весь, мануфактуру, сукна и все прочее и раненых, и отправили.

Я парусному делу учился, но не пошел. Я говорю: «Я не смогу управлять таким кораблем». – «Не сможешь, ну и отваливай тогда». (молодые были!) Они хотели попасть или в Норвегию или в Швецию. В то время были там фашисты, может быть, не были, мы не знали тогда. Это так называется «интернация». Мы бы находились там и ни как пленные, и ни как захватчики, никто. Мы просто туда бы пришли и ждали, когда окончится война. Они пошли. Их там расстреляли в море, немцы.

Поскольку нам деваться некуда, нет у нас ни кораблей, ни самолетов, нет у нас ничего, и мы оказались в плену.

А когда стояли мы на квартире у эстонца у одного, там парень был одного моего возраста. Мы с ним дружили, сколько были там. Когда оказались мы в плену, за проволочные загородки загнали всех на открытом месте, а он уже ходит с винтовкой, охраняет нас. Я ему говорю: «Давай что-нибудь сделаем, что б я мог бы отсюда убежать». – «Ничего, — говорит, — нельзя, иначе меня расстреляют». Немцы так и делали: если ты чего-то там помог, значит, расстреляют тебя. Немцы страшные были.

Оттуда нас перевозят в Ригу. Потом направляют в Резекне, это латвийский город – обычный лагерь, не эсэсовский. Но тоже с собаками. Там стоял громадный сарай (у нас называется «рига» что ли). Там четырехэтажные нары кругом, и набито нас там первое время было очень много, пленных. Там вшей веником сметали с себя – о-о-ох! По 500 человек умирало за день. Прямо штабелями накладывали, подходили машины немецкие и в овраг свозили. Ночью, собаки воют. Там очень много погибло. А кормили нас: картошку привезут, немытую, все в котел сразу. А повар, который раздавал нам котелки (А у меня сперва котелка – то не было, мы никогда с котелками в море не ходили. Ну, нашел какую-то банку), он льет одну воду. Я говорю: «Ты чего льешь воду?» А у него черпак такой: длинная ручка и чуть не ведро целое на ней. Он как им сунет… Нас там трое было, моряков, сдружились. Они не выдержали, поумирали. Умирали как? Они начинают почему-то переворачиваться вот так, сюда, туда. Я: «Чего вы крутитесь?» Они молчат. Крутились, крутились и замолчали, оба.

Через какое-то отправили нас в Вильнюс. Вот ведут колонну по четыре человека. На кухню кушать. Шаг вправо, шаг влево – стреляют. Мало того, что стреляют. А то, вышел, споткнулся, — подняли тебя, а там ключ какой-то тек, вот тебя туда положат и начинают тыкать, чтоб ты весь мокрый был. Люди всякие бывают…

Пока везли нас в шестой форт, а мы обуты в хромовые ботиночки, я зимой 42-го года обморозил ноги. Черные стали. В 6-м форту нашлись два врача (такие же пленные). Какие они врачи! – хирурги, какой-то специальности. Они увидели такие ноги, говорят: «Гангрена может быть. Давай сделаем операцию». И мне сделали операцию они, под общим наркозом. Пальцы на ногах обрезали, эту шкуру содрали. И у меня ноги были, как у ребенка: мягкая такая розовая шкура. Сделали операцию, положили на нары. А нары почему-то из палок, как колья их сделали. Положили и лежат. На тебе только одна шинель и больше нет ничего. Бинты дали бумажные, как туалетная бумага. Когда обворачивали, в это время падает второй этаж нар. У-у-ух! Больно было.

Оттуда нас направили в саму Германию, в город Люкенвальд. Среди солдат многие были в буденовках. Немецкие женщины (там пропаганда тоже большая была) говорят: «Что это? Они с рогами?». – «Пусть снимут шапки». Приказываю снять. Сняли шапки, поглядели, вроде, такие же, люди как люди.

Нас направили в лагерь Люкенвальд. а немцы (мы голодные, не доедаем, мерзнем), они раскрывают окна все, проветривают. Сколько я в лагерях был, немцы все раскроют окна, чтоб сквозняки были. Что в этом лагере было интересно? Мы, русские – тут, зона, там – поляки, там – англичане, там югославы, — везде отгорожены друг от друга проволоками в лагере. Англичане своего командира, все как есть, слушаются. Поляки слушаются своего командира, который вместе с ними в плен попал, он их выводит на молитву, каждый раз он их строем ведет. Наши – все, ни командира, никого не слушают, не признают. Вот это одно плохо…

Приехал капиталист. Был он точно такой, как у нас в газете «Правда» до войны рисовали капиталиста: в цилиндре, пузатый, здоровенный, в плечах – вот! И на жилетке у него цепочка тут. Ботиночки лодочкой. Я глянул и на носу бородавка. «Точнее, — говорю, — с него, наверно, портрет в «Правде писали». Он нас забрал к себе на завод делать аппараты, которые делают почтовые конверты, идущие заграницу.

Поскольку я был опухший весь, не мог ходить, меня к станку не поставили, а отдали одному немцу – старику, что бы он со мной занимался сельским хозяйством. Но поскольку я нагнуться не могу (ноги все распухли, глаза не открываются, страшно было!), я 9 месяцев не работал.

Этот капиталист давал кормежку: картошки, сколько хочешь, из брюквы суп варил густой, из овощей. Есть можно было. И я постепенно, постепенно поправился.

И меня поставили на токарный станок. Ну, какой я токарь? Я же никогда ничего в руках не держал. Немец – старик, там одни старики были, он нам заточит резец, поставит, настроит его. Мы в день, может, одну штучку сделаем. Она вот такая маленькая, как кнопка. Ее зажмешь, потом резцом обрезаем. Но поскольку я знаю, что это наш противник, что на врага я работаю, то… возьму и со всего размаху всажу, резец полетел. «Опять резец сломал», опять ему точить. Ты точи, а я пошел. Идем, газету посмотрим. А у старшего мастера сын находился у нас в плену, в Сибири. Вот он переводчика замучил: «Скажи о Сибири что-то». Тот уже не знает, чего больше рассказывать. «Медведи там есть?» — «Да, есть. Там все есть». – «Они могут и разорвать?» «Могут, как не могут! До третьего этажа у нас медведи достают»…

Подходит праздник Октябрьской Революции. Мы через переводчика говорим, что мы, по традиции, в этот день не работаем. Хозяин: «Поскольку это ваши традиции», разрешил нам эти два дня эти: 7 и 8 ноября, не работать. После праздника приходим, нам пиво безалкогольное дал. Капиталист добрый был… А все рабочие немцы молотком стучат: «Скоро наш капиталист станет коммунистом.

Погляди, соблюдает российские праздники революционные». Вроде того, что мы воюем против них, а он создает им условия хорошие. Так мы жили, чуть ли неплохо.

Когда там идут бомбежки (англичане бомбят), то нас в убежище всегда загоняли. Сами солдаты с нами прячутся, боятся тоже. Жили более – менее с ними нормально. Потом эту охрану заменили, отправили на фронт. Вы напишите нам, что если попадем в плен, то чтоб с нами там обращались более-менее нормально». Мы им пишем. Один вернулся оттуда, ранили его в пятку. «Испугался, — говорит, — идти туда. Вот те ребята пошли, оказались в плену. А я убежал, пришел сюда». Я говорю: «А как же в пятку? Бежал что ли?» — «Конечно, — говорит,- бежал».

Тут начинается немного другая жизнь. К нам приехал для агитации, чтоб мы вступали в Русскую освободительную армию (РОА), полковник Вульф, в немецкой форме. Он представился нам командиром 100-го тяжелого бомбардировочного авиационного полка, стоящего в орле. Он тогда был командиром у нас, а теперь, вот, он у немцев. Но его мы не стали слушать. А когда пришел генерал Власов к нам, мы вовсе создали такое: стучим, гремим, падает что-то у нас все, разговариваем, охаем, не слышим. Он повернулся и ушел. После этого нас арестовали и – в Потсдамскую тюрьму. Это было начало 44-го года, наверное. Да. В тюрьме, когда нас допрашивали, предлагали вступить в РОА: «Почему вы не вступаете?» Мы говорим: «Мы солдаты, мы приняли присягу служить Родине своей. Мы не имеем права так поступать. Вы, сами, пошли бы так нарушать присягу?» Промолчал. А я разговаривать попросил с ним переводчика. Переводчик начал объяснять ему, что, якобы, я не осознаю того положения, в котором нахожусь. Я взял да и сказал на немецком языке, что это не так. Он: «О! Ты знаешь немецкий язык, а потребовал переводчика» и пинком мне сломал ребро. После этого мы месяц пробыли в этой Потсдамской тюрьме, и нас отправили в Бухенвальд. Это, наверное, лето 44-го. В Бухенвальде был у меня друг. Он 1909-года, начальником штаба артиллерийского полка был, майор Лугин, Тут голодно было, распухшие все, отекшие… а кому-то паек немецкого солдата дают… А я – молодой… И вот он все время за мной следил, помогал. Через него я попал в Военно-политическую антифашистскую подпольную организацию Бухенвальда.

Когда наши войска были под Кюстрином (город на Одере), немцы из Берлина бежали до невозможности. Говорят: «Нас скоро тут всех повесят, русские придут, они за все наши злодеяния делать будут, что мы над ними, то они над нами». Страх у них был большой.

Когда мы стали членами подпольной организации, нас перевели в лагерь, где было более-менее. Так я оказался в бараке, где был радиоприемник. Мы слушали «Последние известия». Руководил нашей русской организацией такой по фамилии Кюн. Он был директором школы, где то в Подмосковье. У него был сой штаб. Кюн хорошо говорил по-немецки, находился при штабе, при ихнем, писарем, не знаю кем. В общем, получалось так, что если кого-то немцы решили вызвать и уничтожить, он заранее сообщал нам сюда. Сразу переделывали ему фамилию другую, давали другой номер, и говорили: «А тот уже умер». Вот так спасали людей.

Еще долго рассказывать можно, долго, что крематорий работал без конца, целыми сутками,… В концлагере нас выстраивали, по 8 часов стоим в строю, проверяют, у кого хорошая татуировка… обдирали, делали сумочки, перчатки. Это немцы делали.. Анна Кох ходила всегда, смотрела..

Вот 11-го апреля 45-го года мы освободились. Захватили всю территорию лагеря. Охрана убежала. Уничтожили, отправили собак. (Полицейский идет, он же с собакою идет по лагерю). Заняли, как говориться, оборону. Три дня находились в обороне, (оружие было у нас, взяли в арсенале немецком).

А 14-го числа пришла 3-ья американская армия. Мы с солдатами обменивались. Я им этот полосатый свой костюм, он мне шерстяную свою рубашку фирменную. У них хорошая форма, шерстяная, тонкая шерсть. После наш штаб обратился к командующему американскому Монтгомери, чтобы нам дал хлеба. Тот отказал нам: «Мне приходится из-за океана возить тоже хлеб, у меня тут армия большая, мне самому не хватает этого хлеба».

Нас было 6400, что ли. Это только наши, русские, а там – весь интернационал. В других бараках тоже не кормили.

8 мая вывесили большие три портрета Сталина, Рузвельта, Черчилля, — в концлагере мы уже теперь командовали. 9-го просыпаемся, Рузвельта сняли, повесели Трумена. Рузвельт — то умер.

В этот день просто ликование было. Открыли склады, которые там были, мы могли хоть немного покушать. Это запомнилось всем, мы ж голодные были. До этого, как бы грабеж, склады были за территорией концлагеря. пошли по населению, по немцам. Немцы так были настроены против нас, до невозможности. Обливали кислотой, в глаза бросали, это страшные были люди, которые жили вокруг Бухенвальда. Не знаю, почему, очень недовольные были. И были в концлагере мы до 1-го июня.

И вот нас освободили 1-го июня 45-го года.

В Веймере (город в 7 км от Бухенвальда) набрали 1000 человек, меня назначили начальником этого отряда. Американцы нас погрузили на машины и отправили на передачу нашей военной миссии.

Домой возвращались на платформах, открытых. В Драгобыче в военной комендатуре нам говорят: «Мы не знаем, что с вами делать, с бухенвальдцами». Штаб наш антифашистской подпольной организации захватил все документы наши и сдал в ЦК КПСС. И нас начали направлять на госпроверку. Меня направили в 12-ю запасную стрелковую дивизию на госпроверку, которая стояла в Алкино – 2 под Уфой. Я туда прибыл, а там одни власовцы, все в немецкой форме. В штаб пришел, говорю: «Я из-за них в Бухенвальде просидел сколько, а тут вы меня с этим опять…» мне отдельную палатку дали, там жили еще летчики, радисты, которые всего полтора дня были на территории противника, все равно – госпроверка.

Приехал зам. начальника Свердловской железной дороги, отобрал и к себе взял на работу. Нас собрали роту (это сто человек, может и больше). прибыли мы в Кушву. Самое интересное там – нашел я вот эту девушку, Клавдию Афанасьевну, в паровозном депо. Мы с ней поженились. И 60 лет вместе живем. Нам дали тогда 18 метров бязи, дали нам комнату: 1-й дом по Первомайской улице, в Кушве.

Небольшой городишко, тут гора была, руда магнитная добывается, тут металлургический завод стоит…

А в Москву мы поехали как? Я добивался увольнения с этой железной дороги. Она мне нравилась, там не знаешь ни дня, ни ночи: тебя могут вызвать и в 3 часа ночи и в 5 часов утра…

Работал я кочегаром, потом помощником машиниста на паровозе. А жена у меня работала слесарем, делала подшипники в заготовительном цехе. У паровоза букса, на чем подшипники держаться. Она 100 кг весом. Вот она подходит с тачкой, везет, выбивает эти бронзовые вкладыши подшипника, прорубает эти канавки масляные, все шабрит, подгоняет, опять вставляет, опять везет.

Мы добились, что нас отпустили. Приехали в Воронеж, свою родину. Это 46-й год. Я работал системе Гидромеханизации машинистом. На земленасосе, который выкачивает землю, землеснаряде. Гидромеханизация – это вскрышные работы: смывали верхний грунт и доставляли огнеупорную глину. Они и сейчас ведутся там, эти работы, в Воронеже."

Награды ветерана

Медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.»

Биография после войны

В 51-м году меня командировали в поселок Сталинский на Мазуринку. На новый снаряд. Мы приехали, собрали снаряд плавучий (мотор 500 киловатт), запустили в работу. Начали работать чистить. Так я и остался здесь на станции. Мне предоставили сразу комнату в 50-м бараке. Туда я перевез всю семью. Один сын у меня родился на Урале, там в Кушве. Второй сын родился в Воронеже. А третья дочь родилась уже здесь. И постепенно вот так из барака в барак переходили, жили в 1-м доме, потом вот сейчас в 24-м доме. Поступили сами, помогали. 1375 часов отработали всей семьей за 3-х комнатную квартиру.

Рекомендованные материалы
Бой Чехословацкого батальона у деревни Соколово
1 Марта 2016
Бой Чехословацкого батальона у деревни Соколово
3–13 марта 1943 г. впервые на советско-германском фронте в бой вступил 1-й Чехословацкий отдельный п...
И. Д. Черняховский
18 Февраля 2016
И. Д. Черняховский
Иван Данилович Черняховский – один из наиболее талантливых молодых полководцев, выдвинувшихся в ходе...
Комитет обороны при СНК СССР принял постановление о серийном производстве танка Т-34
4 Апреля 2016
Комитет обороны при СНК СССР принял постановление о серийном производстве танка Т-34
Легендарный шедевр советского, да и мирового танкостроения, вошедший во все справочники под индексом...